Главная » 2010 » Март » 16 » Журавлиные дали (рассказ)
17:50
Журавлиные дали (рассказ)

I.
Стоял тихий сентябрь. Ночами в предгорьях Восточных Саян уже хозяйничали крепкие заморозки. По утрам тайга была покрыта сверкающей хрустальной изморозью; в деревнях сладко и уютно пахло дымом: топили выстуженные за ночь избы; люди выходили из домов, кутаясь в тёплую одежду; было зябко; изо рта шёл пар. А к обеду, когда снова начинало припекать солнце, все снимали с себя кофты и куртки: возвращалось лето. 
В один из таких дней я отправился в Абакан электричкой: деньги мои были на исходе, и я решил отвезти в город несколько новых очерков о староверах. Их охотно брали редакторы абаканских газет и платили мне рубль за строку. В то время это был единственный источник моих доходов, если не считать работы в качестве батрака на покосах местных «кулаков». Но сезон заготовки сена кончился: трава была убрана и замётана в зароды…
Я сел в пустой вагон, положив мятую целлофановую сумку с рукописями на колени. Отъехавшая от нашего села электричка, едва набрав скорость, остановилась на соседней станции. Народу на перроне было немного. Пассажиры быстро попрыгали в длинное, глазастое туловище состава, и поезд поехал дальше. В мой вагон никто не сел, и я с облегчением подумал о том, что на какое-то время избавлен от попутчиков: дела мои были совсем плохи, к тому же начиналась осенняя депрессия, и мне хотелось одиночества. 
Вдруг поезд качнулся, двери тамбура разъехались в стороны, и в них появилась стройная, худенькая девушка в ослепительно красном платье. Она прошла в середину вагона, бросила перекинутую через руку кофточку на лакированную лавку и встала возле раскрытого окна. Полуденный воздух был горяч и влажен, девушке было душно и тесно в своём по-осеннему тёплом шерстяном платье. На её переносице поблёскивали капельки пота, белые волосы у корней взмокли, несколько тонких прядей прилипли к порозовевшей коже на лбу. Она подставила лицо и плечи под струи прохладного ветра; к запаху нагретых шпал и палой листвы, носившемуся по вагону, прибавился слабо уловимый запах её духов. Девушка прикрыла глаза и несколько раз глубоко вдохнула; её округлая, обтянутая платьем грудь упруго заходила вверх и вниз. 
Боже мой, как она была прекрасна! Догадывается ли она, как часто вспоминаю я её неспокойными, бессонными ночами и вижу – стоящую у раскрытого окна электрички? Как радовался я тогда этому нечаянному удовольствию – смотреть на неё и любоваться ею… 
Она словно не замечала меня. Мы проехали маленький полустанок и два тоннеля, лишь после этого она села на лавку и взглянула в мою сторону. У неё были удивительные глаза: крупные, ярко-голубые, поблёскивающие, будто бы со слезинками на дне. И взгляд: ясный, отчётливый, холодно-нежный, глубоко прожигающий. Нас отделяло расстояние, но я в мельчайших подробностях видел каждую ресничку, видел каждую крапинку на голубых зрачках. Безупречность этих глаз скинула меня в пропасть действительности. Я словно очнулся от дрёмы. Ясно увидел не только её, но и себя на фоне её. И мне вдруг показались нелепыми все мои очерки, которые я зачем-то куда-то вёз в надежде заработать деньги и купить пищу, чтобы ещё какое-то время жить. Я отчётливо ощутил бестолковость последних нескольких лет своей жизни. Ну, кто был я и что была моя жизнь в сравнении с этими глазами? – жалкий писака, неудачник, спрятавшийся от мира, подобно тем раскольникам, о которых писал. Смогу ли я забыть когда-нибудь эти глаза? 
Мы неприлично долго смотрели друг на друга. Я ждал чувства неловкости и смущения, которыми обычно заканчиваются такие сцены, но этого не произошло. 
Она улыбнулась, и я улыбнулся в ответ. А затем поспешно отвёл взгляд в окно, чтобы перевести дух. Мир за стёклами электрички превратился в невнятное жёлто-голубое пятно. Я, словно линза в оптическом приборе, так увлечённо сфокусировался на незнакомке, что весь остальной мир оказался за пределами этой фокусировки. Ничего не было вокруг, только девушка в красном платье… 
Я снова посмотрел на неё, и снова она улыбнулась. В этот раз мы уже долго не размыкали взглядов. Переплелись ими. И опять я посмотрел на секунду в размытое окно и вернулся к ней, чтобы уже не отводить больше глаз. Это было похоже на игру – так бывает иногда в поездах или автобусах или в других местах с ограниченным пространством – двое незнакомых людей начинают вдруг обмениваться взглядами и улыбками. Вспыхивает магнетическая симпатия. Волнующая и приятная игра. Она волнует не меньше, чем слова, или нежные прикосновения. Это была наша с ней случайно найденная форма интимной близости. И длилась она так долго, и за это время мы стали настолько близкими, что в какой-то момент мне показалось, что мы подошли к той черте, за которой возникает спонтанная, безумная, стихийная физическая близость. По-другому разъединиться уже просто нет сил. И если бы вагон не начали постепенно заполнять входящие на станциях пассажиры, мы, наверное, допустили бы такую близость. Это может показаться странным, нереальным, но именно так и было.
Она ехала недалеко – до Курагино. Всего час пути. 
Ей было удобнее выходить через ту дверь, в которую она вошла, но она намеренно направилась к другой – чтобы пройти мимо меня.
– До свидания! – сказала она тихо. 
Слова её были похожи на поцелуй.

II.
В Абакане я провёл несколько дней. С утра до вечера околачивался в редакциях; а ночью забирался в подъезд какой-нибудь девятиэтажки: я был катастрофически стеснён в средствах и не мог позволить себе гостиницу, с вокзала же меня выгоняла милиция – у меня не было билета, и я совершал правонарушение, занимая кресло в зале ожидания. Но ночёвки в подъездах не так страшны и неудобны, как кажутся. Надо только выбрать дом с широкими подоконниками – если застелить такой подоконник чистой и свежей газетой, можно устроиться вполне комфортно. К тому же мне было тогда двадцать четыре года, и я ещё не утратил способности легко засыпать в любых, даже самых неподходящих местах. В девяти этажах над городом меня убаюкивали шум ночных автомобилей, звук изредка снующего туда-сюда лифта, слабое бормотание работающего где-то за бетонными перегородками телевизора и мысли о девушке в красном платье.
На обратном пути мне не давала покоя отчаянная надежда встретить её снова. За два часа, отделяющих Абакан от Курагино, я выкурил полпачки сигарет: бегал всю дорогу из вагона в тамбур, из тамбура – в вагон… В Курагино долго выглядывал в раскрытые двери, надеясь увидеть её на перроне в толпе пассажиров. А как только электричка тронулась – пошёл по составу. 
И – это кажется невозможным, невероятным, но я встретил её! Она сидела в том же вагоне, на том же месте и в том же вызывающе-красном платье! Правда, на этот раз электричка была забита до отказа – в выходные всем обязательно нужно куда-нибудь ехать. Девушка обрадовано махнула мне. Я подошёл и, немного потеснив пассажиров, сел рядом.
Она взяла мою руку и, сплетя свои пальцы с моими, сказала, глядя из-под длинных ресниц:
– Здравствуй…
…Электричка бешено неслась сквозь тайгу; оглушительно перестукивали колёса. Вагон дёргало из стороны в сторону. Пассажиры шумели: кто-то хохотал, кто-то ругался, кто-то звенел гранёными стаканами… Лоточницы в синих передниках торговали жирными дымящимися беляшами. Толстая тётка, сидевшая напротив, деловито и сосредоточенно ела полукилометровый багет, неряшливо роняя крошки на подол. Сухая столетняя старушка с безжизненными жёлтыми глазами пугливо шамкала сморщенным ртом. Солидный господин у окна шелестел развёрнутой газетой, поверх которой выглядывала его полированная, выпуклая лысина с редким младенческим пушком… 
И совершенно незнакомая, но уже близкая и родная девушка гладила мою ладонь…
– Я по тебе скучал, – сказал я ей взглядом. 
– Я знаю, – ответили её глаза.
Она приблизилась ко мне и поцеловала. Я ощутил приятный, едва уловимый вкус сигарет и малинового йогурта на её нежных, чуть влажных губах. 
Тётка, сидевшая напротив, тупо застыла с набитым ртом; старушка икнула; солидный господин недовольно крякнул из-за газеты. 
Мы улыбнулись, целуясь. И больше не обращали ни на кого внимания…

III.
Далеко-далеко от меня тот сентябрь и девушка в ярко-красном платье. Я думал, что со временем память сотрёт её образ, как стёрла образы многих из тех, с кем сводила меня судьба, оставив вместо них безымянные силуэты. Но происходит обратное: с годами она занимает всё больше и больше места в моей душе, вытесняя оттуда всё, что ещё совсем недавно я так берёг и ценил. 
…Мы вышли в тамбур. Там было пусто, и можно было позволить себе чуть больше, чем поцелуй в губы. Изредка появлялись пьяные мужики с усталыми, угрюмыми взорами. Они тяжело и молчаливо дымили «Примой», зажав сигарету в чёрных пальцах, и возвращались в вагон. Им не было дела до парня, целующего открытые, загорелые плечи какой-то красивой девушки… 
Прошёл час, электричка подъехала к её станции. 
– Приходи ко мне ночью, – сказала она. – Я буду одна. Муж с дочкой в Курагино. Придёшь?
– Приду, – пообещал я, выпуская её из своих объятий.
– Приходи, – сказала она ещё раз.
Электричка остановилась. Девушка спорхнула на перрон, взмахнула подолом красного платья и затерялась в толпе. 
…Дальше я хотел бы рассказать о том, как вернулся к ней ночью, пришёл пешком в её село: нарядный, свежий, пахнущий одеколоном, с букетом гладиолусов, сорванных на огороде, и бутылкой лучшего вина (лучшего из тех трёх сортов, которыми располагал наш сельмаг). О, я хотел бы подразнить и помучить вас, слегка приоткрыв занавески на окнах её дома, чтобы вы могли взглянуть краешком глаза на то, что было той ночью: на губы, искусанные в кровь, на влажные спины в длинных и красных бороздах; на перекрученную простынь… на утренний сон – глубокий и безмятежный… 
Я хотел бы рассказать обо всём этом. Но не буду. Потому, что не было ничего: ни гладиолусов (ужасные, похоронные цветы), ни вина, ни всего остального. Я не пришёл к ней ночью. Ночью я сидел на крыльце своего дома: слушал, как шелестит шуга на реке, как глухо и сонно лают в деревне собаки; дышал на стынущие пальцы… Думал о ней, о себе, о её муже, о своей жене. Ненавидел себя за нищету, за неспособность сделать кого-то счастливым рядом с собой. Думал о том, что у меня нет настоящего и, что хуже, нет будущего, и я не имею права ломать ещё одну чужую жизнь. Думал о каких-то нелепых бытовых мелочах, вроде того что истёк срок аренды за дом и надо искать другое жильё. Думал о том, что наша маленькая деревня медленно убивает меня.
Я не заметил, как заснул, уронив измученную голову на колени. Утром меня разбудило курлыканье журавлей, лившееся с огромного пепельного неба. Птицы летели высоко и были невидимы. 
Ещё одна стая улетала на юг… 
Я замёрз; тело моё мелко тряслось под старым ватным бушлатом. Я встал и пошёл в дом. 
Через месяц я уехал из тех мест навсегда.
Вот так и закончился наш короткий роман с девушкой в красном платье. Я намеренно не называю её имени: она, скорее всего, по-прежнему замужем, и было бы бестактно с моей стороны компрометировать её. Но ничего не мешает мне назвать вам село, в котором она жила (село большое, и мало ли в нём девушек, носивших когда-либо красное платье). Более того, я непременно хочу назвать его. Какой-то определённой взаимосвязи между рассказом и этим названием нет. Но, тем не менее… 
Село её называлось Журавлиные Дали. 
Удивительно поэтичные названия бывают у русских сёл, не правда ли? Уже от одного только этого слово.сочетания – журавлиные дали – щемит сердце и на душе становится бесконечно грустно. И как-то по-осеннему безысходно…
2006 г.

Из сборника "Саянский декаданс".

 

Категория: Моя литература | Просмотров: 62 | | Теги: рассказ, Саянский декаданс, Осень, любовь | Рейтинг: 0.0/0
Поделиться

Всего комментариев: 0
avatar